РИА Новости1d agoOther10 min readRussia

Водолаз-исследователь Сергей Фокин рассказал об изнанке экспедиций

археология подводные исследования артефакты

Quick Look

Исполнительный директор Центра подводных исследований РГО Сергей Фокин рассказал о работе водолазов-археологов, особенностях сохранения артефактов и суевериях в профессии.

AI-generated summary

Why It Matters

Интервью с водолазом-исследователем Сергеем Фокиным, посвященное особенностям подводной археологии в российских водах и сложностям сохранения находок.

Font size

МОСКВА, 19 июн — РИА Новости. Почему реальный клад сулит исследователям лавину бюрократии вместо богатства? Как спасти от разрушения хрупкие артефакты, которые на воздухе за секунды превращаются в труху? Почему на глубине двухсот метров ученые верят в приметы? Об изнанке экспедиций рассказал водолаз-исследователь, исполнительный директор Центра подводных исследований Русского географического общества (РГО) Сергей Фокин, который дал интервью участникам медиалаборатории ВДЦ "Орленок".

— Сергей Георгиевич, почему подводным археологам так интересны российские воды? Что они в себе таят?

— У каждого моря своя изюминка. Взять, например, воды Балтики. Они сильно разбавлены пресной Невой. Получается слабосоленый раствор, который отлично консервирует вещи.

Мы находим здесь то, что в других местах исчезает: бумажные книги трехвековой давности, еду, одежду, костяные гребни и даже парики из человеческих волос. Эти вещи сохранились как в "капсуле времени".

Немецкие исследователи мечтают попасть к нам в экспедицию: у них тоже Балтика, но она чуть западнее, ближе к Атлантике. Нет Невы — вода солонее, и все эти предметы там просто не выживают.

Водолаз-исследователь, исполнительный директор Центра подводных исследований Русского географического общества (РГО) Сергей Фокин

Черное море — другая богатая история: древние корабли, находки VI–X веков, а также места боев Первой мировой и Великой Отечественной войн.

Но там вы не найдете ткань или дерево, как на Балтике.

В Черном море лучше сохраняется железо, и металлических объектов здесь множество. В Голубой бухте Геленджика лежит линкор "Императрица Екатерина Великая". Во время Гражданской войны командир затопил корабль, чтоб он не достался врагу.

Ближе к Ялте — теплоход "Армения", где по разным оценкам погибло до пяти тысяч человек. "Титаник" с ним не сравнить. Мы совместно с министерством обороны нашли этот теплоход, обследовали и восстановили ход событий, сумев вернуть из небытия имена почти тысячи человек.

На Севере, в Белом море, бешеное биологическое разнообразие. Северные кораллы по яркости не хуже южных. Отличие только в том, что на Красном море ныряют в плавках, а у нас — это суровая работа в холодной воде.

— Вы рассказали об удивительных артефактах, но есть ли среди них тот, который поразил вас больше всего?

— При размыве грунта я наткнулся на кусок материи. Решил, что это паруса, и не стал их трогать, поскольку время смены заканчивалось. Я ушел на поверхность, а через пять минут из воды вылез мой сменщик. На голове у него была шикарная фетровая шляпа.

Оказалось, что именно этот кусок ткани я полностью раскопал и очистил, оставив коллеге возможность просто ее надеть. Получается, как в "Поле чудес": угадал все буквы, но слово прочитать не смог. Весь артефакт раскопал, но не понял, что это такое.

Это тот артефакт, который я лично не достал. Мы раскапывали немецкое торговое судно "Архангел Рафаил". Подводная работа — это не столько раскопки, сколько "размыв" с помощью специального пылесоса. Он всасывает грунт и отбрасывает в сторону, чтобы не ухудшать видимость. Процесс монотонный, но интересный.

— Поднять артефакт со дна — это полдела, его ведь надо еще как-то спасти на воздухе. Что вы делаете с хрупкими старинными вещами, чтобы они не рассыпались от контакта с кислородом?

— Подводные артефакты очень разные. Например, консервация фаянса, фарфора или стекла состоит в том, чтобы просто помыть. Но есть и сложнейшие предметы, на работу с которыми уходят годы.

Самое главное — не создавать артефакту стрессовых условий. Если мы знаем, что вернемся на базу через три-четыре дня, мы просто набираем морскую воду и кладем в нее находку. Она остается как бы в привычной среде, спокойно дожидаясь мастерской.

Заранее заготовленных схем здесь не существует. Нет инструкции "вещь деревянная, такого-то века — делай раз, два, три". Все зависит от состояния предмета: где он лежал, в каком грунте, что лежало рядом. Общий принцип таков: сначала вымыть влагу из всех пор, трещин и пустот в материале, затем выгнать оттуда соль, после чего заполнить пустоты инертным веществом — тем, которое не вступает в реакции и не запускает разрушение.

Одни из самых сложных артефактов — старые чугунные пушки. За сотни лет под водой в металл впитались и вода, и соль. Выгонять их надо очень медленно. У нас одна пушка пролежала на дне почти триста лет. В консервации она находилась полтора года — "купалась" в специальной электролитической ванне. При помощи электролиза из нее без спешки выводили соль. Если процесс ускорить, вместе с солью выйдет и сам металл, и тогда пушка просто рассыплется.

— Вы находили когда-нибудь настоящие сокровища? Можете ли вы присвоить их себе?

— Находил. Это были раскопки шведского канонерского баркаса. Мы обнаружили несколько русских серебряных червонцев. Потом они выставлялись в Петропавловской крепости.

Нас удивило, почему русские серебряные червонцы были на шведском военном судне, хотя мы воевали. Возможно, мы столкнулись с результатом мировых товарных отношений с местным населением. Раньше это была нормальная ситуация, это не считалось предательством. Шведские корабли могли спокойно пристать к берегу и закупиться провизией у наших крестьян.

Но большей проблемы с точки зрения закона для археолога, чем найти "сокровища", не существует. Бумажной работы прибавляется в разы! С одной стороны, хочется найти какой-нибудь пиратский сундук с дублонами, но, с другой, представляю тот объем бумажной волокиты, который мне предстоит, и думаю, так ли уж я хочу этот сундук…

— Вы пилотировали батискаф, в котором находился президент Владимир Путин. Как вы себя чувствовали в тот момент?

— Начнем с терминологии: я никогда не пилотировал батискаф. Батискаф имеет конструкцию "поплавок – гондола". Я управлял обитаемым подводным аппаратом, и на его борту действительно было первое лицо государства.

Как командир аппарата я отвечаю за себя, технику и весь экипаж. При возможной неисправности уже не имеет значения, кто сидит рядом — верховный главнокомандующий, ученый или никто. Идем ли мы на двести метров в Баренцево море к затопленному объекту или спускаемся на четыре метра покатать детей — любое погружение требует предельной ответственности и настройки.

Вольности недопустимы. Все подводные нормативы написаны страданиями и жизнями людей. Поэтому присутствие первого лица ничего не меняет. Ответственность остается абсолютной.

— В профессии водолаза есть какие-нибудь традиции и суеверия?

— Водолазы и подводники — до ужаса суеверные люди. Лично я в экспедициях не бреюсь, пока все не "вышли из моря". Вот сейчас мы приехали в "Орленок", и я ни разу не брал в руки бритву, потому что для нас программа "Океанавтика" — это, по сути, экспедиция.

Но есть и общая традиция: нельзя делить шкуру неубитого медведя.

Однажды я нырял на Мальте исследовать торпедный катер. Погружение интересное, почти развлекательное. Все шло хорошо, и тогда мы решили записать в журнал сразу два погружения — то, которое уже совершили, и то, которое планируем на завтра.

На следующий день выходим к этому катеру, и начинается сильная волна. Течением нас относит от спускового конца. Пока добрались до него, потратили половину дыхательной смеси. Все пошло не по плану. На объекте нулевая видимость, шторм, кого-то чуть не прибило трапом с корабля…