Переводчик произведений Пушкина, Достоевского и других русских классиков на немецкий язык, лауреат государственной премии Австрии и российской премии "Читай Россию" Александр Ницберг рассказал в интервью корреспонденту РИА Новости Светлане Берило о причинах своего возвращения в Россию после более чем 40 лет жизни в Европе и объяснил, почему русскую культуру невозможно отменить.
— Александр, вы около 30 лет вы прожили в Германии, затем еще 13 лет — в Вене. В Австрии вы были удостоены государственной премии за вклад в литературу. Несмотря на успешную карьеру на Западе, в 2023 году вы решили вернуться в Россию. Что стало главной причиной такого решения?
— Причин было несколько. Прежде всего я все острее ощущал, что вокруг распространяется определенная идеология. Мне трудно ее точно определить, думаю, никто не может дать ей исчерпывающее определение. Долгое время мне казалось, что можно просто заниматься своим делом и не обращать на это внимания. Но постепенно, особенно после пандемии, стало ясно, что игнорировать это уже невозможно.
Я видел, как эта идеология проникает практически во все сферы жизни и начинает влиять на них. В какой-то момент мне стало тяжело существовать в такой атмосфере.
— Можете привести пример?
— У меня сложилось впечатление, что за последние лет 15 на Западе сформировался набор вещей, по которым все как будто заранее должны продемонстрировать согласие. Особенно если ты человек публичный — писатель, переводчик, деятель культуры. Когда начинаешь общаться с людьми, словно с первых же секунд необходимо обозначить свою "правильную" позицию, иначе с тобой просто не будут иметь дела. Это напоминает мне инквизицию: можно обсуждать что угодно, спорить на любые темы, но сначала ты обязан подтвердить верность определенным догматам. Причем не так важно, что ты думаешь на самом деле, — важно, чтобы нужные слова были произнесены.
— Что вы имеете в виду?
— Сейчас для этого даже есть специальный термин — virtue signaling. Это своего рода демонстрация того, что ты заранее находишься на "правильной стороне". Проблема, на мой взгляд, не столько в конкретных взглядах, сколько в самом принципе. Многие из этих идей сами по себе могут быть вполне разумными: свобода человека, человеческое достоинство и так далее. Но со временем к ним постоянно добавляются новые установки. Можно сказать, каждые полгода появляется что-то еще. И если ты согласен с одним, предполагается, что автоматически должен соглашаться и со вторым, и с третьим, и с четвертым. Причем никогда не знаешь, что окажется обязательным завтра.
В какой-то момент все должны были поддерживать миграцию, затем — считать, что изменение климата полностью вызвано деятельностью человека, потом — выступать за массовую вакцинацию, затем — быть против Путина. Это касается и вопросов пола, и воспитания детей, и питания. Но дело даже не в конкретных темах. Для меня важен сам принцип. Мне кажется, люди не замечают, что пространство для свободной дискуссии постепенно сужается. Постоянно расширяется список "правильных" взглядов, которых публичный человек обязан придерживаться. Причем человек может искренне соглашаться с одними вещами и не соглашаться с другими — это его право. Но все эти совершенно разные вопросы оказываются объединены в единый идеологический пакет.
Предполагается, что ты должен принять весь набор целиком. Если же по какому-то пункту ты не согласен, общаться с тобой уже не готовы, а в крайнем случае тебя просто исключают из профессионального и общественного пространства.
— А в вашем случае как это проявилось? Что стало решающим?
— Наверное, прежде всего то, что я все сильнее ощущал этот идеологический прессинг и видел, как он нарастает. Это касалось не только меня, но и моих друзей, моего окружения. Я просто наблюдал за тем, что происходит вокруг. Когда наша семья в 1980 году уезжала из Советского Союза, мы, по сути, уезжали именно от идеологического давления. И спустя десятилетия снова оказаться в атмосфере, где чувствуешь, как со всех сторон нарастает идеологический нажим, для меня было очень тяжело. Особенно если ты занимаешься литературой и искусством, где свобода — одно из главных условий существования.
— Вы говорили, что была еще причина для возвращения.
— Да. Она связана с отношением к России и русской культуре. Почти всю жизнь я занимался переводом русской литературы — поэзии, прозы, драматургии. Были и переводы английской поэзии, но главным делом для меня всегда оставалась именно русская литература. Поэтому Россия — моя духовная родина. Я всю жизнь прожил на Западе и, конечно, очень многое впитал из западной культуры. Но русская культура занимает огромную часть моей внутренней жизни. Даже если условно сказать, что во мне 50% русского и 50% западного, то в какой-то момент я увидел, что под запрет фактически пытаются поставить половину моей собственной личности. Для меня это было совершенно неприемлемо.
Когда общаешься с образованными, мыслящими людьми, рассчитываешь, что они способны отличать русскую культуру от политики. Между ними нельзя ставить знак равенства. Можно по-разному относиться к политике, но при этом признавать ценность культуры. Однако именно этого, как мне кажется, все чаще не происходило. Я не могу считать нормальным, когда с музыкантами, певцами, режиссерами расторгают контракты из-за политических событий. Или когда от писателя или артиста требуют сначала публично от чего-то отречься, а уже потом готовы разговаривать с ним. Теодор Курентзис как-то сказал, что сегодня у человека пытаются отнять даже право на молчание. Почему человек вообще обязан публично высказывать свою политическую позицию? На Западе всегда существовал принцип тайного голосования: человек не обязан объяснять, за кого он голосует. А сегодня от представителей культуры все чаще требуют публичных политических деклараций.
Если человек говорит: "Я не политик, я артист", — казалось бы, к этому нужно отнестись с уважением. Но зачастую этого недостаточно. Человека вынуждают принять сторону, а если он пытается сохранить нейтралитет, его начинают воспринимать как противника.
— Если подытожить, то главной причиной возвращения стала ваша профессиональная деятельность, отношение к русской культуре и к России или личное неприятие происходящего?
— Для меня эти вещи неразделимы. С одной стороны, я видел, как все больше сфер жизни оказываются под идеологическим давлением. С другой — отношение к России и русской культуре само стало частью этого идеологического набора. Поэтому происходящее затрагивало меня и как человека, и как литератора.
Меня особенно тревожит, что этот набор постоянно меняется. Сегодня обязательными считаются одни взгляды, завтра — другие. Возникает вопрос: какие требования появятся через год или через пять лет? Помню, как Алиса Шварцер десятилетиями была одним из символов женской эмансипации в Германии. А сегодня многие представители уже нового поколения феминисток относятся к ней едва ли не как к противнику. Это показывает, насколько быстро меняются сами правила.
Меня с детства учили относиться к единомыслию с осторожностью. Мне кажется, для человека искусства и интеллигенции это естественная позиция — самостоятельно оценивать происходящее, а не автоматически соглашаться с большинством.
— А что вы нашли в России, чего вам стало не хватать в Европе в последние годы?
— Мне кажется, в России еще сохраняется определенная культурная норма, которая на Западе постепенно размывается. Я говорю прежде всего о той сфере, которой сам занимаюсь. Большинство людей здесь по-прежнему исходит из того, что в театр, на концерт, в музей или за книгой человек приходит прежде всего за красотой, за эстетическим переживанием. А не только за тем, чтобы ему снова и снова показывали уродство, разложение и открытые раны. При этом я понимаю, что многие мои западные коллеги со мной не согласятся. Но, на мой взгляд, искусство никогда не строилось на уродстве. Оно всегда строилось на красоте. Конечно, художник может сделать уродство своей темой. Он может включить его в язык произведения. Но само произведение искусства при этом остается построенным по законам красоты.
Вспомните Бодлера. Он назвал свою книгу "Цветы зла", но ведь и в самом зле он пытается увидеть красоту. Или суфийская притча, когда Иисусу показывают дохлую собаку, а он отвечает: "Какие у нее красивые зубы". Искусство всегда ищет красоту — даже там, где, казалось бы, ее нет.
В России это кажется совершенно естественным и не требует объяснений. На Западе же сам принцип красоты давно поставлен под сомнение. Более того, во многих культурных кругах считается почти неприличным говорить о красоте как об одной из главных задач искусства. Мне кажется, сегодня на Западе от искусства все чаще требуют не созидания, а разрушения. И именно это меня не устраивает.
— Как за годы вашей жизни в Германии и Австрии изменилось отношение к русской культуре?
— Думаю, отношение обычных людей изменилось не так сильно. Скорее речь идет о том, что принято называть элитами, хотя само это слово мне не нравится. Если честно, многие люди, которых называют элитой, никакой элитой не являются. Это сравнительно небольшая группа, которая задает культурную повестку и определяет негласные правила. Сначала эти правила распространяются среди публичных людей — писателей, журналистов, артистов. Именно им дают понять, какую позицию они должны занимать. Затем это постепенно проникает в более широкие круги общества. В результате это начинает влиять и на читателей, и на критиков, и на издательства, и даже на книжные магазины, которые могут просто побояться выставлять какие-то книги. Я уже видел подобное раньше. Во время войны в Чечне в Германии звучали вопросы вроде: "Как можно сегодня читать Достоевского, если Россия воюет с Чечней?" Уже тогда я не понимал, какое отношение одно имеет к другому. Сегодня подобные вещи происходят гораздо масштабнее.
— Но интерес к русской литературе в Германии и Австрии, на ваш взгляд, сохраняется?
— Думаю, безусловно. Интерес к русской литературе был, есть и останется. Не только в Германии или Австрии, но и вообще во всем мире. Другое дело, что сегодня все чаще пытаются связать русскую культуру с текущей политикой. К чему это приведет, сказать трудно, но ничего хорошего я в этом не вижу.
— Сейчас в Германии и Австрии продолжают переводить современных русских авторов?
— Честно говоря, теперь я уже не так внимательно за этим слежу. Живу в России и скорее наблюдаю за тем, каких немецких авторов переводят здесь. Их, кстати, переводят очень активно. Но у меня сложилось впечатление, что в последние годы многие интеллектуальные издательства на Западе отдавали предпочтение современным авторам, которые занимают ярко выраженную антироссийскую позицию — независимо от того, русские они или украинские писатели.
— А если говорить о классике, кто наиболее востребован у немецкоязычного читателя?
— Прежде всего, конечно, Достоевский. Затем Чехов, особенно в театре. Булгаков. Толстой. Но мне кажется, именно Достоевский занимает особое место.
— Можно сказать, что русская классика по-прежнему остается важной частью немецкоязычного книжного рынка?
— Конечно. Ее невозможно отменить. Более того, мне кажется, многие не понимают одного простого закона. Чем сильнее что-то пытаются запретить или демонизировать, тем сильнее это начинает привлекать людей. Мы ведь постоянно видим это в истории. Давление почти всегда рождает противодействие. То же самое происходит и в политике. Чем сильнее демонизируют те или иные партии, тем больший интерес к ним возникает. С русской культурой происходит похожий процесс. Поэтому я не думаю, что за ее будущее стоит особенно переживать. Чем больше будут пытаться ее вытеснить, тем сильнее в конечном итоге будет к ней интерес.
— Как вы считаете, что именно европейский читатель ищет в русской литературе?
— Мне кажется, прежде всего то, что принято называть полифонией. Если говорить словами Бахтина — полифонией, а современным языком — мультиполярностью. Особенно ярко это видно у Достоевского. В каждом его романе сталкиваются люди с совершенно разными жизненными позициями. Сам Достоевский писал, что у каждого человека есть своя идея. Эти идеи могут быть абсолютно несовместимы друг с другом, но он собирает всех своих героев вместе и позволяет им говорить. При этом автор не указывает читателю, кто прав, а кто виноват. У самого Достоевского, конечно, тоже была собственная позиция, но в его романах она существует лишь как одна из многих, а не как единственно правильная. Мне кажется, именно эта многоголосность и завораживает западного читателя. В западной литературе тоже есть конфликты, но у Достоевского различия между людьми доведены до предела.
И есть еще одна очень важная вещь — его понимание свободы. У Достоевского человек абсолютно свободен, потому что в нем есть божественное начало, а Бог свободен. Поэтому человек может сделать все что угодно.
Сегодня нам постоянно говорят: свобода существует до тех пор, пока она не затрагивает свободу другого человека. То же самое касается свободы слова: можно говорить все что угодно, пока никого не обижаешь. Но дальше возникает вопрос: а кто определяет, что именно считается оскорблением? Сегодня вам скажут, что нельзя назвать человека грубым словом. Через год — что нельзя сказать девушке, что она красивая, потому что это ее оскорбляет. Потом окажется, что нельзя даже назвать девушку девушкой. Эти рамки постоянно меняются, и устанавливаете их уже не вы, а кто-то извне. Причем происходит это постепенно, так что люди даже не замечают, как пространство свободы сужается.
У Достоевского все иначе. Его герой свободен даже совершить преступление — вплоть до убийства, как Раскольников. Но никто заранее не говорит ему: вот это тебе запрещено. Он свободен, однако обязан нести ответственность за свой выбор. Мне кажется, это совершенно особое понимание свободы, которого в западной литературе почти нет. Разве что у экзистенциалистов, но и они во многом выросли из Достоевского.
Именно эта мысль — что человек одним-единственным поступком способен сознательно разрушить всю свою жизнь или жизнь своих близких, чрезвычайно характерна для русской литературы. В ней всегда присутствует ощущение предельной свободы и предельной ответственности одновременно.
— Можно ли назвать русскую литературу тем мостом, который продолжает связывать Россию и Европу, несмотря на любые политические обстоятельства?
— Конечно. Я бы даже сказал, что таким мостом является не только русская литература, а русская культура вообще: музыка, живопись, философия. Именно в культуре я вижу возможность будущего диалога.
Когда мы говорим языком политики, всегда есть разные стороны: кто-то за, кто-то против. Это естественно для политики. Но язык искусства устроен иначе. Искусство существует над политикой. Когда мы говорим языком культуры, у нас нет врага. Недавно один немецкий поэт, мой друг, очень точно ответил на мои слова о том, что многие сегодня воспринимают русскую поэзию как нечто враждебное. Он сказал: "Для меня враг — это тот, кто является врагом поэзии". Иными словами, враг искусства — это тот, кто отвергает сам
