Российские власти не раскрывают масштаба потерь своей армии в Украине, но о гибели обычных россиян в результате ответных украинских ударов сообщают регулярно и вполне точно. При этом, согласно подсчетам Би-би-си, меньше 3% погибших мирных жителей названы в сообщениях российских властей по имени. Эти смерти становятся частью официального рассказа о «преступлениях киевского режима» и аргументом в пользу продолжения войны.
Россияне Максим и Марина познакомились в Украине, во время поездки в Одессу. Отношения закрутились быстро, хотя Марина поначалу сопротивлялась: Максим был младше ее на шесть лет. «Но он всегда был настоящим мужчиной, человеком слова. Еще он был настойчив, и мои сомнения быстро ушли», — вспоминает Марина. Следующие 13 лет они провели вместе. Поначалу снимали квартиру в Белгороде, потом купили участок в тихом районе, построили одноэтажный дом.
Максим не сидел без дела — постепенно покупал маленькие гаражи, соединял их, пока не получился солидный автосервис, который он и возглавил. Марина работала бухгалтером в стоматологической клинике. Совместную жизнь Марина вспоминает так: «Мы никогда не ругались. Не было никогда ни конфликтов, ни ссор. [Муж был] очень добрый, у него никогда не было плохого настроения. Всегда улыбчивый, всегда на позитиве. Если я расстраивалась, всегда поддерживал, прибаутками говорил. У него всегда была куча идей, мыслей и планов». Пара мечтала о детях, но пять долгих лет у Марины не получалось забеременеть. Она прошла через несколько протоколов ЭКО — и тоже безрезультатно. «Уже сил не было соглашаться на очередное ЭКО, потому что все это очень тяжело. Думали, что все, хватит, будем жить, как жили». Именно в этот момент, в 2018 году, на свет появились их двойняшки.
«Максим был очень хорошим отцом. Родственники нам не сильно помогали, мы все делали вдвоем. Если он уезжал на работу, я могла позвонить в любой момент и сказать: „Все, я не могу, у меня уже нет сил“. Он бросал все, приезжал, помогал. Он не такой отец был, который пришел домой, включил телевизор и налил пиво. Наоборот, постоянно общался, гулял, играл с детьми», — говорит Марина. Начавшуюся в 2022 году войну с Украиной пара с детьми не обсуждала: «Но они в садик ходят — они уже знают, что если „ракетка“, надо бежать в тот угол, где нет окон». На вопрос, обсуждали ли они войну между собой и боялся ли Максим призыва, Марина отвечает, что не боялся. «Он был настоящий мужчина, — повторяет она. — Был готов. У нас много было сообщений о прорыве границы — мы же всего в 60 километрах, — и он с друзьями так рассуждал: „Если в город заходят, быстро вывозим жен и детей, а мы [мужчины] остаемся до конца“».
Для жителей Украины к июлю 2025 года воздушные тревоги, ракетные удары и атаки беспилотников давно стали частью повседневной жизни. Только в июне 2025 года ООН зафиксировала в Украине не менее 1575 погибших и раненых мирных жителей — это был самый высокий месячный показатель за три года. Российские ракеты и дальнобойные беспилотники атаковали города в разных частях страны, в том числе далеко от линии фронта. В России приграничная Белгородская область в то время принимала на себя основной удар — с 2022 года она регулярно подвергалась обстрелам и атакам украинских беспилотников. По данным, которые губернатор Вячеслав Гладков привел в июне 2025 года, за неполные два года в результате атак в области погибли 280 человек, еще около 1,8 тыс. были ранены.
В самом Белгороде были и относительно спокойные районы. «У нас окраина города, частный сектор, здесь беспилотников мало […]. Ничего такого (предприятий, которые могли бы быть целью — Би-би-си) у нас рядом нет», — говорит Марина, объясняя, почему они не хотели уезжать. 16 июля 2025 года Марина с Максимом ужинали в доме, дети играли на террасе — они первые услышали, как что-то «жужжит». Марина вспоминает, что внешний вид дрона ее удивил — он показался ей огромным, похожим на самолет: «Его сбили, он упал между двумя домами. Загорелся забор, деревья, и все поняли, что надо бежать тушить». Максим и Марина выбежали во двор и успели открыть калитку — в тот самый момент, когда раздался взрыв. «Максим толкнул меня в сторону, а сам сделал шаг назад. Я была уверена, что с ним все хорошо», — вспоминает Марина. Она получила ранение и осталась в сознании. Когда все затихло, она подошла к калитке. Муж лежал на земле, раскинув руки. На улице лежали раненые, кто-то кричал, просил о помощи, но Марина не могла пошевелиться. В темноте она не сразу заметила: осколок попал мужу в сонную артерию. Реанимационная бригада ехала долго, вспоминает Марина. Сказали: если будет хоть какая-то надежда, повезем его в больницу. Но надежды не было — Максим умер мгновенно. Шестилетние двойняшки видели происходящее из дома. Марина долго не знала, как объяснить им, что произошло, поэтому какое-то время говорила: папа спит в больнице.
На следующее утро в телеграм-канале Вячеслава Гладкова, на тот момент губернатора Белгородской области, появилось дежурное сообщение: «Город Белгород атакован беспилотником самолетного типа. Погиб мирный житель. Ранены шесть человек. Все пострадавшие госпитализированы в медицинские учреждения. По оценке врачей, один из пострадавших находится в тяжелом состоянии. Остальные получили травмы средней и легкой степени тяжести. Повреждены семь частных домов».
«Возвращаем войну туда, откуда она пришла», — говорил Владимир Зеленский в начале августа 2026-го, комментируя украинские удары по НПЗ и военному аэродрому в Саратовской области. Примерно месяцем ранее он объявил о начале сорокадневной «операции влияния» — кампании дроновых атак по целям вдали от линии фронта, призванной побудить Кремль закончить войну. Под ударом оказывались объекты энергетики, военно-промышленного комплекса, транспортной логистики и склады онлайн-ритейлеров, прежде всего Wildberries. Вместе с интенсивностью атак росли и жертвы среди гражданского населения: каждый летний месяц побивал новый рекорд по числу погибших. Согласно подсчетам «Новой газеты Европа», в августе на территории России и аннексированного Крыма из-за войны погиб по меньшей мере 151 человек. До марта 2026 года за исключением одного раза месячное число погибших не превышало 40 человек.
В отличие от потерь российской армии, которые по крупицам доступной информации приходится устанавливать журналистам, российские власти, по крайней мере в отдельных регионах, отчитываются о гражданских потерях относительно добросовестно. В Белгородской области, где независимый подсчет гибели мирных жителей ведет издание «Фонарь», расхождения между официальными цифрами и списком журналистов невелики. Но если память о российских солдатах увековечивается поручением президента — в их честь называют улицы, скверы, школы, школьные парты, их имена появляются на памятных досках на домах и гранитных мемориалах, то сообщения о гражданских потерях остаются в основном обезличенными. Мы провели анализ телеграм-каналов региональных губернаторов, оперштабов и глав муниципалитетов России и аннексированного Крыма с начала полномасштабного вторжения до 31 августа 2026 года и подсчитали, что главы российских регионов за это время сообщили о 1742 погибших мирных жителях — при этом лишь 92 из них были названы по имени. Погибших в результате идущей в Украине войны людей, как правило, описывают максимально общо: просто как «мирный житель», «мужчина» или «женщина», без имени, профессии и других деталей.
По мере того как растет общее число погибших, снижается и доля названных в официальных сообщениях по имени. Если в 2022-2024 годах власти называли имена около 8% гражданских (40 из 479 за три года), о гибели которых сообщали, то в 2025 году эта доля сократилась до 2,4% (17 из 698). В 2026 году она выросла до 6% (35 из 538), однако осталась ниже уровня первых лет войны. Исключение составляют люди, связанные с государственными структурами или экстренными службами: чиновников, спасателей, сотрудников МЧС, силовиков и других погибших при исполнении значительно чаще (примерно в 30% случаев из всех названных погибших за все годы войны) называют по имени и почти всегда указывают их должность или профессию. Больше всего имен называют власти граничащих с Украиной областей — тех, где и погибших больше всего. В 22 из 34 регионах, где официально сообщалось о гражданских жертвах, власти не назвали по имени никого, хотя погибших там относительно мало. Выделяется аннексированный Крым (не считая Севастополя), где власти не назвали по имени ни одного из 59 погибших. Часто, но не всегда, имена указывались после крупных атак, в которых погибли от трех и более человек.
Истории гибели людей — там, где они есть — нередко приобретают героический характер. В одном удивительном случае губернатор Курской области Александр Хинштейн рассказал, как в результате падения дрона на городской пляж 8 июля 2025 года пятилетний мальчик погиб, пытаясь закрыть собой мать. Ребенка посмертно наградили региональным знаком «За верность долгу и мужество». Его мама Полина Минашкина в первом интервью после случившегося описывала произошедшее иначе — после взрыва она сама накрыла собой сына, а затем пыталась потушить загоревшуюся на нем одежду. Она получила тяжелые ожоги более половины поверхности тела, долго находилась в критическом состоянии на ИВЛ и перенесла многочисленные операции по пересадке кожи. Полина отказалась от интервью Би-би-си, сославшись на то, что ее «замучили хейтеры» и она устала «мусолить эту ситуацию» и хочет «проживать свое горе тихо». В другом случае широко освещалась гибель 22-летнего Ильи Гукежева тоже в Курской области, который погиб 29 июня 2024 года. Сообщалось, что он помог вытащить из машины тяжело раненую маленькую девочку, занес ее в дом и попытался вызвать скорую помощь, но в результате еще одного удара беспилотника оба погибли. Спустя год Владимир Путин посмертно наградил его медалью «За спасение погибавших». Согласно открытой информации, президент наградил не менее 15 погибших государственными наградами — медалями «За спасение погибавших», «За храбрость», а некоторых — и орденами Мужества. Большинство из них погибли, спасая или эвакуируя других людей либо выполняя работу в зоне атак: среди награжденных были волонтеры, энергетики, связист, водители и участники территориальной самообороны. В отличие от родственников военнослужащих Владимир Путин никогда не встречался с семьями погибших — по крайней мере публично.
Если государство не называет погибших поименно и не рассказывает о жертвах войны, эту работу часто берут на себя журналисты и правозащитники: они проверяют обстоятельства гибели, просят родственников поделиться воспоминаниями и пытаются сохранить память о каждом человеке. Во время чеченских войн такую работу систематически вел правозащитный центр «Мемориал»: государство тогда не вело учета погибших мирных жителей Чечни, и после первой войны даже Госкомстат обращался за оценками к правозащитникам. Но к нынешней войне организаций, способных заниматься этим систематически по всей стране, почти не осталось. «Мемориал» остановил свою работу в России после того, как в этом году их объявили нежелательной, экстремистской и запрещенной организацией, а также «иностранным агентом». Значительная часть независимой журналистики была вытеснена за пределы страны вскоре после начала войны. На государственном федеральном телевидении же крупные атаки с большим числом жертв освещаются широко — но в основном в контексте обвинений Украины в «терроризме». 12 мая 2024 года, например, во время удара по Белгороду, в результате которого погибли 17 человек, в программе «Итоги недели» на НТВ говорили о «преступлении на почве ненависти». Хотя само российское Министерство обороны уверяло тогда, что жилой дом был поврежден фрагментами сбитой ПВО ракеты, а не в результате целенаправленной атаки (независимые OSINT-аналитики подвергали сомнению и эту версию, предполагая, что в дом, скорее всего, попала либо ракета ПВО, либо авиабомба, выпущенная Россией по ошибке. Украинские власти это не комментировали). Удары по России, наносимые в ответ на вторжение в Украину, на телевидении подаются как аргумент в пользу продолжения войны. В той же программе на НТВ говорилось, что остановить обстрелы можно лишь «создав буферную зону» — то есть продолжая наступление на фронте. При этом если в мае 2024 года Белгород не сходил с телеэкранов — за два дня (12 и 13 мая) Первый канал, «Россия 1» и НТВ выпустили 64 сюжета, а Первый канал в своих выпусках называл погибших по именам и перечислял их профессии, то два года спустя погибшие россияне превращаются в цифры. Более чем в 110 сюжетах и фрагментах ток-шоу Первого канала, «России 1», «России 24» и НТВ об ударах в Котовске (погибли семь человек), Геленджике (восемь человек) и Нижнекамске (13 человек) не прозвучало ни одного имени погибшего. О семи сотрудниках ночной смены склада Wilderries в Котовске 19 июля «Россия 24» сказала только, что это «четверо мужчин и трое женщин в возрасте от 20 до 58 лет». Самое личное, что рассказали о погибших на пляже в Архипо-Осиповке под Геленджиком, касалось девятилетнего мальчика из Москвы: он приехал на море с бабушкой, дедушкой и младшим братом всего за два дня до удара. Рассказывая об ударе по Нижнекамску, госканалы сообщили о гибели пятилетней девочки, которая спала на балконе, но не назвали ее имени. Об ударах по Котовску и Геленджику «Время» сообщило лишь на 8-й и 16-й минутах выпусков. Сюжет об ударе по Нижнекамску, где погибли 13 человек, вышел третьим в выпуске. Провоенные телеграм-каналы, которые рассказывают о событиях на фронте часто честнее и критичнее чиновников и федеральных СМИ, говорят о погибших то же, что и государственные телеканалы. В их постах в день ударов по Котовску, Геленджику и Нижнекамску мы не нашли ни одного имени погибшего. «Одно из возможных объяснений состоит в том, что сами жертвы не являются главным предметом этого нарратива, — сказали Ойво и Вяйстё в комментарии Би-би-си. — Наши результаты показывают, что в российском телевизионном освещении гражданские жертвы часто выступают не столько как отдельные личности, сколько как свидетельство жестокости противника. Их основная функция — продемонстрировать, что именно сделал враг, а не рассказать, кем были погибшие как люди. В таком нарративе категория „невинной жертвы“ может быть важнее подробной индивидуальной биографии».
